На какой-то миг Кен застыл как каменный. Потом он стоял, совершенно потеряв привычный облик, будто что-то в нем было навсегда уничтожено, растоптано, убито, и не мог произнести ни слова, даже когда Шейла обратила к нему неверящие, молящие глаза.

При таких обстоятельствах никакого иного решения, кроме как узаконить уже совершившийся брак, быть не могло. Через несколько дней состоялась скромная гражданская церемония, подтвердившая перед законом супружество Трисии и Кена. А восемь недель спустя произошел выкидыш.

Это известие застало Шейлу уже в Европе. Она восприняла его с полным равнодушием. Ее сердце было так же пусто, как утроба Трисии. Предательство обратило ее в труп.

И, наверное, она все еще мертва.

Выйдя на втором этаже больницы из лифта, Шейла подумала, что Коттону не так страшно умереть — его жизнь не прошла впустую. К сожалению, о его любимой дочери этого сказать нельзя. Но одно она поняла совершенно точно — если до своего возвращения в Лондон она не простит Трисию и Кена, не примет все как есть, то навсегда останется трупом.

— Добрый вечер, — обратилась она к медсестре, которую встретила в холле. — Как мой отец?

— Здравствуйте, мисс Крэндол. Пока никаких перемен. Доктор спрашивал о вас. Он хочет поговорить.

— Я буду у отца.

— Хорошо, я передам.

Медсестра ушла за врачом. Шейла прошла по коридору до последней реанимационной палаты. Через стеклянную дверь увидела Коттона. Тело прямо и безжизненно лежало на постели, и разные трубки тянулись от него к мигающим и булькающим приборам, которые поддерживали затухающую жизнь.

Сердце Шейлы тяжко заныло. Разве можно без слез видеть обожаемого человека в таком состоянии? Он сам пришел бы в отчаяние, если бы мог осознать свое положение. Как он всегда ненавидел болезни! И всегда был здоров и независим. А теперь он не в силах сделать буквально ничего без помощи хитроумных машин. Было что-то противоестественное в том, что этот великан лежит здесь поверженный, безжизненный, бесполезный.